Хоронят смертономику

"Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличены"
Марк Твен

"Честно хочу признаться, что когда мы по ней пошли и я увидел, что у нас только мед и крабы, а у наших друзей – дроны и роботы, то немного расстроился"
Юрий Трутнев, вице-премьер РФ, на открытии X Российско-Китайское ЭКСПО, Харбин, 17 мая 2026

Западные аналитики и российская либеральная эмиграция регулярно публикуют некрологи российской экономике – и политике в придачу. Регулярно ошибаются. Это не случайность – это системная аналитическая ошибка, основанная на применении неправильной метрики к неправильному объекту. Но и провластные финансисты не лучше: они правильно описывают диагноз – и предлагают лечение, структурно несовместимое с болезнью, и бунтуя на коленях, призывают не хоронить русский капитализм, который "так хорошо работает".

Ошибка первая: рыночные метрики неприменимы к мобилизационному идолу

Петербургский экономист, опубликовавший анонимно в The Moscow Times весьма грамотные выкладки, фиксирует тревожный сигнал: "отношение агрегата М0 к М2 выросло с 13,8% до 14,4%" – и интерпретирует это как перелом тренда, сравнимый с кризисами 2008-го и 2022-го. Диагноз технически верен. Интерпретация – нет.

Одновременно финансист Александр Лосев на ПМЭФ констатирует: "экономика РФ в 2026 году покажет средневековые темпы роста" и помещает Россию в категорию доиндустриальных экономик с историческим ростом 0,1-0,2% в год (Путин, насчитал 10% роста за последние три года). Оба аналитика правы в описании симптомов. Оба ошибаются в выводах – по разным причинам.

Когда экономист сравнивает происходящее с нормами рыночной экономики, он применяет неправильную линейку к неправильному объекту. Путиномика никогда не была рыночной экономикой в западном смысле. Она была и остаётся политэкономией выживания режима. Правильный вопрос не "насколько эффективна российская экономика", – а "способна ли она финансировать войну и подавлять внутреннее сопротивление достаточно долго". По этому критерию она пока справляется.

Падение эффективности не равно смерти системы. Советская экономика была катастрофически неэффективна – и просуществовала семь десятилетий. Путиномика не оптимизирует производительность. Она оптимизирует и успешно воспроизводит контроль и выживаемость, забыв про космос, атом и крылья.

Ошибка вторая: адаптивность системы и новый социальный контракт

Петербургский экономист справедливо отмечает, что "удобный цифровой бэнкинг – это главный аргумент, которым до последнего времени "оставшиеся" обосновывали "уехавшим" тезис о нормальности жизни". Верно. Но из этого следует противоположный вывод: ликвидация этого аргумента убирает последний мост между режимом и вестернизированным средним классом – и Кремль этим доволен.

Каждый новый пакет санкций сопровождался прогнозами немедленного коллапса. Ни один не реализовался в заявленные сроки. Серый импорт через Армению, Казахстан и ОАЭ заместил критические компоненты. Теневая банковская система регенерировала советские практики наличного оборота до объёмов, сопоставимых с доходами от экспорта нефти. Хавала рулит – это теперь изящно называется "перестановки".

Но система адаптируется не сама по себе, а через людей, которым это выгодно. Петербургский экономист фиксирует, что "бизнес перестал воспринимать ограничения как временные" – и это правда. Но он упускает другое: миллионы людей из депрессивных регионов, занятых в ОПК и смежных секторах, переживают период наивысшего материального благополучия в жизни. Это военное кейнсианство в действии: сверхдоходы оборонных секторов, дефицитные зарплаты там, где раньше платили копейки, прямая монетизация права на насилие через контракты и выплаты наёмникам. Война в российской системе координат не разрушает социальную ткань – она её производит. Агрессия встроена в антропологию режима как нормообразующая практика. Система выживает, потому что у неё появился новый, сытый и преданный низовой класс соучастников.

Лосев признаёт: "ни Запад, ни Китай не поделятся с нами ни капиталами, ни технологиями" – приговор его же собственным рецептам. Параллельно происходит смена зависимостей, а не освобождение от них. Внутренняя аналоговая чешуя защищает систему от собственного населения и западного давления, но сам контур жизнеобеспечения полностью перекоммутирован на Пекин. Китай не управляет каждым шагом русского ящера, но полностью контролирует его систему питания. Это не обход рисков – это смена хозяина финансовой удавки.

И дополнительный бонус, о котором ни петербургский экономист, ни Лосев не пишут: открытые границы и свободное движение капиталов любого происхождения превращают Россию в глобальную прачечную. Если надо отмывать деньги для всей планеты – Кремль за небольшой интерес эту услугу предоставит. Здесь "аналогов нет".

Ошибка третья: скорость деградации и структурная невозможность лечения

Петербургский экономист точно идентифицирует механизм: "бизнес принципиально по-новому решает важнейшие развилки стратегического управления. Для него теперь ликвидность важнее эффективности; гибкость важнее масштаба; автономность важнее оптимизации процессов". Верное наблюдение – но неверный диагноз. Это не управленческий просчёт – это архитектурный замысел. Лосев предлагает выход: "вернуть вывезенный капитал, предоставить гарантии прав собственности". Рецепт технически верен. Но нельзя одновременно конфисковывать активы эмигрантов и гарантировать права собственности.

Три фактора представляют структурную угрозу, но разворачиваются на разных скоростях:

Демографический предел: война безвозвратно изымает из экономики наиболее производительную и дефицитную возрастную когорту. Этот кадровый голод фундаментален – его невозможно компенсировать ни автоматизацией, ни занавесом. Впрочем, смертономика адаптируется и здесь: завоз рабочих рук никто не отменял. Надо миллионами – будет миллионами. Александр Дугин вообще предлагает подчинить города роботам. Нет сомнений – план выполнят.

Технологический тупик: серый импорт работает, но консервирует технологическую кустарщину. На штучной контрабандной логистике можно собрать партию дронов или починить турбину на одной ТЭЦ. Нельзя построить серийное модернизированное производство. Лосев это понимает – именно поэтому пишет о "доктрине технологической самодостаточности". Но эта доктрина требует десятилетий мирного инвестирования. Смертономика их не предоставит. Впрочем, пример Ирана и Северной Кореи говорит о том, что реальную угрозу представляет ядерное оружие, а не отсутствие систем управления боем Maven от Palantir.

Лукавство тайминга: смертономика потребляет накопленные резервы быстрее, чем они воспроизводятся. Все вроде так, но источником финансирования войны стал масштабный внутренний грабёж: конфискации активов эмигрантов, экспроприация иностранного бизнеса, теневой налог на лояльность. И если надо – заморозка депозитов населения в банках. Здесь лет на пять хватит. Система проедает саму себя – но объём этого подкожного жира пока предохраняет её от моментального истощения.

Советизация, а не коллапс

Российская экономика не умирает – она советизируется и воспроизводит себя через насилие и принуждение как единственно понятные ей способы существования. Это осознанный выбор субъектов – силовиков, зачищающих рунет, бизнеса, прячущего наличные от регуляторного террора, и нового лоялистского класса, живущего на военном кейнсианстве.

Петербургский экономист завершает свой анализ словами: "забавно, что под навязчивый аккомпанемент государственной трескотни об "обелении" экономики... сама российская экономика начинает всё больше сереть и чернеть". Лосев завершает призывом к "разумному дирижизму" и технологическому прорыву. Оба правы в диагнозе. Оба не замечают главного: это не парадокс и не управленческий провал. Это архитектурный замысел.

Глава ВЭБ Игорь Шувалов идёт дальше всех: "заработанное за 30 лет надо уметь отстаивать" – и одновременно призывает помогать президенту, чья система это заработанное методично поглощает. Видать, скоро будет отправлен в отставку...

Все у путинских с ног на голову поставлено, но все работает как часы – нефть течет, санкции обходят, о капитализме плачут горючими слезами.

Преждевременные сообщения о смерти путиномики – как и вбросы "Путин в холодильнике" – вредны вдвойне: они дискредитируют серьёзный анализ и создают у Запада ложное ощущение, что достаточно ещё немного подождать. Пример Ирана, выживающего под санкциями уже 46 лет, никому не пришло в голову проанализировать и применить к РФ? А вот Путину – пришло. Что он и сделал.

Вопрос не "умрёт ли" – а что именно умирает и что рождается на её месте. На наших глазах кристаллизуется гибридный уникум: аналог позднесоветской деградирующей экономики, лишённый прежней автаркии – запертый внутри китайской финансовой удавки, подпираемый ядерным оружием, ведомый новым классом соучастников, кровно заинтересованных в бесконечной войне, и открытый для отмывания любых денег планеты за скромный кремлёвский интерес.

Ждать, пока эта конструкция рухнет по воле западных санкций – бессмысленно. Либо сменить вектор и масштаб санкций, либо перестать надеяться, что паллиатив станет реальным инструментом.

Ждать придётся до тех пор, пока машина физически не выгребет до дна своё главное и единственное подлинное топливо – человеческое. Именно оно с постоянством воспроизводит агрессию: пока есть люди, готовые воевать за гробовые, пока есть матери, отдающие сыновей за контракт, пока есть регионы, где война – единственный социальный лифт, машина не остановится сама. Её остановит не санкция и не рынок. Её остановит дно.

Потом снизу постучатся – и недорогих россиян заместят китайцами, китайским ИИ, роботами и мигрантами из стран Большого Юга.

Делов-то.

Аарон Леа, Борух Таскин